«Бочка», рассказ

Дарина Смолинская

Неполный осенний день подходит к концу. Страница дневника холодит пальцы. Строчки расплываются перед глазами, вслед за ними плывет синяя от сумерек комната. 

После смерти Клары гостиная опустела. Я отнес в библиотеку книги и спекшиеся стопки старых журналов. Отдал соседке цветы с подоконников, а шершавые от пыли статуэтки выстроил рядами на крыльце, и через полчаса коллекцию ангелов до единого расхватала детвора.

– Тебе бы это понравилось, – голос звучит иначе, когда вокруг лишь пустая мебель. – Я поступил правильно. Подумал о других, не о себе. Напоследок можно.

Жены нет уже восемь месяцев, но я по-прежнему говорю с ней. Не специально. Привычка. Клара обыкновенно ворчала:

– Целый день болтаешь и болтаешь. Разве на работе не наговорился?

Каждый божий день в течение двадцати лет я водил экскурсии или читал лекции, одно и то же по кругу. Разбуди меня посреди ночи и спроси про любой памятник, улицу или дом – расскажу с выражением и без запинки. Когда Аарон был маленький, он так и делал: будил, дергая за рукав пижамы. Шепотом, чтобы не потревожить маму, выдыхал:

– Чудища в стенах.

В темноте его светлые глаза мерцали от страха и непролитых слез. Я тихонько вставал с кровати и шел вместе с ним в детскую, где говорил-говорил-говорил, пока сын не забывал о скользящих в темноте камня монстрах.

– Папа, расскажи про войну, – просил он, отмахиваясь от других историй.

«Мальчишка, что с него взять», – думал я, и рассказывал. И показывал – на прогулках. Это здание было полностью разрушено, а вместо того зиял котлован. Здесь стояла пожарная часть, но взрыв снаряда разнес ее на куски:

– Помнишь фотографии со стенда в конце коридора? Те, под картиной с кораблем.

Аарон сосредоточенно кивает. Он частенько ходил со мной на работу, и потому знал экспонаты Музея Войны не хуже любого сотрудника.

– Вот так она выглядела. В огромные арочные порталы заезжали пожарные машины, а с башенок наверху открывался вид на весь город. С подзорной трубой можно было что угодно рассмотреть до мельчайших деталей. А теперь тут магазин – уродливая серая коробка в неоновых пятнах рекламы.

Я морщусь, но Аарону, похоже, нравятся перемены.

– Здорово!

– Разрушение. Ему нравится разрушение, – говорит Клара, когда малыш убегает вперед.

– Это все ты со своими историями, – плачет она двенадцать лет спустя: наш уже семнадцатилетний сын сообщил, что подал документы в армию.

Я не отвечаю. Пусть. Она злится не на меня, на бессилие перед правдой:

– Аарон просто хотел взрывать стены, чтобы прогонять чудовищ.

Я глажу корешок дневника. Последняя вещь, что осталась от сына. Прочие сжег в Бочке его друг, Даниель Эрлах. Кларины сжег бы я сам, да только она бы не простила. Она ненавидела Бочку.

Я сам ненавидел ее. Кажется, целую жизнь, но сказать так – значит солгать. Нет. Сопляком я с завистью смотрел на старших братьев, неприступно взрослых в оранжевых отсветах пламени в компании друзей-байкеров. На пустыре через дорогу от нашего дома полыхающая Бочка чадила гарью, горели золотом на просвет пивные бутылки, блестел металл мотоциклов. После две кожаные куртки на вешалке в коридоре тревожно пахли дымом, пропитывая огненным духом вещи рядом, и будто даже обои.

Мать морщила нос и вышвыривала источник вони на балкон. Шипела:

– После уроков сразу домой. Увижу, что околачиваешься во дворе, – выпорю! Неделю сидеть не сможешь.

Страницы