«Епитимья», рассказ

Виктор Бревис

…укажите мне край, где светло от лампад.

В. Высоцкий

 

Монастырь стоял на краю города. Я раньше никогда здесь не был, вот и сбежал из консерватории пораньше, чтобы хватило времени его осмотреть. Монастырский двор был чисто выметен, колокольня и церковь белели, чуть отдавая синевой, как снег, и было непонятно, отстроили их заново или просто недавно покрасили. Даже не знаю, взрывали наш монастырь большевички, или нет. Надо будет Алексея спросить.

Мимо важно прошуршал мерседес, за рулем сидел импозантный бородач в рясе. Откуда-то выплеснулась толпа молоденьких послушников, или, может, семинаристов. Обгоняя друг друга, они спешили в дом напротив, откуда пахло едой. Трапезная. Обычные ребята, только в рясах, много симпатичных.

Я вошел в монастырскую церковь. Звуки шагов зазвучали приглушенно, как в фильмах про церковную жизнь. Я занял позицию у колонны поодаль от алтаря. Прихожан было немного. Молоденький дьякон торопливо обхаживал всё помещение по периметру, нервно размахивая кадилом. Церковь была довольно просторная, и он спешил, видимо, боясь не уложиться в свое богослужебное расписание. На пару секунд он исчез за колоннами в дальнем углу и слышен был лишь звон его кадила, словно колокольчик потерявшейся в лесу коровки. На дьякона вообще мало кто обращал внимание. Вот он вернулся, наконец, к алтарю и скрылся с кадилом за боковыми воротцами.

Переливы трех мужских голосов с хоров, два тенора и один баритон, растекались по собору, как ручьи, стало хорошо на душе и захотелось поверить. Из царских врат вышел батюшка в неуклюжей накидке с желтыми узорами, с великолепным крестом на толстой цепи. Взгляд его был направлен в никуда, он как будто боялся смотреть на людей, и люди тоже смотрели не на него, а в пол, исполнившись почтения. Лишь я оглядывал его с туристской безжалостностью. Батюшка был высокий, статный, с бородкой и большими невеселыми глазами. Длинные черные ресницы были полуприкрыты, он громко повторял нараспев, то "Го-о-спо-ди-по-ми-и-луй", то "Го-о-спо-ду-по-мо-о-о-лимся". "Аллилуйя-ал-ли-лу-у-й-я" –  вторили ему певчие. Это был он, Алексей, я узнал его по фотографии. У алтаря на треноге стояла икона, стекло отсвечивало солнцем. Обратясь к ней лицом, батюшка долго пел что-то неразборчивое вполне приличным баском; потом к нему присоединились еще трое помощников, тоже, наверное, дьяконов, без этих больших крестов на пузе, один из них принес тяжелое евангелие в золотой обложке и перелистывал его перед батюшкой. Они пели по очереди, как бы подхватывая друг у друга эстафету, и те из них, которые в данный момент не пели, переговаривались тихо о каких-то своих делах, а один из дьячков даже зевнул разок. Все они были как на подбор –  статные и ладные, без животов и морщин.

Теперь уже сам Алексей понес кадило по периметру церкви. Он шел не торопясь, качая кадилом, как маятником, дьяконы сопровождали его со смиренными невидящими лицами, прихожане медленно поворачивались вокруг своей оси, чтобы все время обхода быть лицом к процессии. Я поздно заметил это и некоторое время рассеянно стоял у своей колонны лицом к прихожанам. Сам себе улыбаясь, я не очень ловко обернулся и неожиданно встретился глазами с Алексеем. Он узнал меня, тоже улыбнулся слегка сквозь песнопения, подмигнул. Они мерно шагали мимо моей колонны и золотые накидки их колыхались волнами. Потом они долго пели перед иконой, но я слушал больше не их, а певчих с хоров напротив, от тех разливалась по собору прямо-таки волшебная мелодия, явно от какого-то маститого композитора. Певчие, их было видно снизу, три паренька, пели тоже эстафетой, то и дело меняя ноты на пюпитре. Наверняка это были наши вокалисты или хоровики. Интересно, сколько им платят?

Между тем к иконе выстроилась очередь из прихожан, каждый из них целовал икону, после чего подходил к батюшке, который автоматическим движением творил на их лбах кисточкой елеепомазание (кажется, так это называется), а люди в ответ целовали ему кисть. Рядом с батюшкой стоял мальчик лет шести – пономарь, наверное, и один из тех дьяконов с круглым подносом, на который лишь некоторые из только что помазанных клали деньги. И руку батюшке целовали тоже не все. «Вот скоты, – подумал я, – хоть бы рубль кинули, ходишь тут, поёшь, кадилом машешь, а платить зрители не хотят». Особенно хороша была одна дама в лосинах, которая лобызала икону, наверное, минут семь, заставляя всех ждать, и молилась истово, как блаженная, и руку Алеше долго целовала, ведьма, а денег –  не дала. Какая-то бабуля зашипела на нее по поводу лосин, но тертая дама посмотрела на бабулю испепеляюще, та быстро заткнулась и, суетливо крестясь, отошла.

Я ждал батюшку на выходе из монастыря. Он подошел вскоре, в черном подряснике, приветливо улыбаясь. Оглянулся не спеша. Вокруг никого не было.

– Благословите, батюшка!

– Оставь это. Называй меня Алеша. Если мы одни. Здравствуй, Глеб. Ты же на самом деле Глеб?

Страницы